Рав Авинер
Mar. 12th, 2026 03:35 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
akravПоп Шломо Авинер -- своеобразная личность. На днях снова отличился: публично заявил, что еврейскому солдату долженствует скорее встать во весь рост под арабские пули, нежели влезть живым в БТР, за рулём которого сидит военнослужащая. То есть женщина. Потому что женщина, видите ли, такая штука, которая может его сексуально возбудить, а это неправильно и противоречит скромности.
Вообще «женская скромность» и соответствующая ей одежда -- излюбленная тема попа, причём тема постоянная, не конъюнктурная. В своё время он даже написал целую к н и г у на тему этой вожделенной скромности, где изучил, разложил и изложил всё, что можно было сказать про длину женских рукавов, про расстояние от земли до нижнего края нижней юбки, про допустимую дистанцию от верхнего края сисек до линии декольте и т.д. … Ну, вы поняли. Был у Мопассана такой коротенький рассказ -- «Прыжок пастуха». Так вот, поп Авинер напоминает кюре из этого рассказа.
И всё же -- не совсем. В отличие от идиота-кюре, он достаточно разноплановая личность (без иронии). Придя (или, как они говорят, «вернувшись») к религии, он бросился бороться за воплощение оной в жизнь с энергичностью неофита, как позже поступил другой бывший француз, мосье Шнеерзон.
Но всё-таки леавдиль. Если у лицемерного «короля-мошиаха» не хватило хотя бы простого любопытства, чтобы хоть раз в жизни посетить неинтересную ему страну, откуда пришла оприходованная им религия (из которой, в свою очередь, вылупилась его успешная коммерческая секта) -- то Шломо Авинер переехал из Лиона в Израиль сразу и навсегда. Причём сделал это не в «наших» благодатных 70-х, 80-х, 90-х и нулевых, а в худощавые и грозные годы Войны на истощение. И участвовал в Шестидневной войне, и говорят, ездил инкогнито с какой-то миссией в Иран. А затем -- опять-таки по контрасту с королём-мошиахом, не сибаритствовал в Краун Хайтс, поёбывая служанок и любопытных старшеклассниц, а поселился в суровом, прекрасном и аскетичном Кешете (это такой религиозный посёлок у нас на Голанах). А потом жил в Хевроне или в Кирьят-Арбе, где был рукоположён в раввины, и позже сменил самого Моше Левингера.
И тем не менее -- дальше всё пошло совсем не так прекрасно. После такого впечатляющего начала его яркой биографической повести хотелось бы закончить её рассказом о том, как он вступил в свои зрелые годы осенённый мудростью, добротой и интеллектуальной честностью. Но увы...
Вместо этого мы видим картину слетевшего с рельсов паровоза, который, кувыркаясь, катится под откос, снося оливковые рощи, ломая дома и давя людей.
Я понятия не имею, какие отношения были у него с шароновским правительством. И тем более не знаю, чтó оно ему пообещало. Уж явно-то не изделие японского автопрома! Но именно оно отрядило его, попа Авинера, с его авторитетом, с его тогда ещё не запятнанной репутацей, на роль чугунного ядра, которое страшным ударом остановило вдохновенный энтузиазм сопротивления «итнаткуту». Тот самый энтузиазм, с которым участники стихийного сопротивления казались на подъёме сил и решимости.
Да вот нет.
Мог ли и впрямь этот энтузиазм остановить ошалевшее начальство?
Я думаю, да. Стрелять в растущую толпу шароновская обслуга не осмелилась бы: личности такого склада, вожделюбивые фанатики, там не водятся. Но это лишь предположение. Чтó было бы в действительности, мы никогда не узнаем. У Шарона могли быть в запасе какие-то другие рогатки. Но тогда -- в те дни и часы! -- казалось очевидным, что -- да, возможность была, и была она на расстоянии вытянутой руки. И что в конечном счёте не хватило лишь маленького усилия, чтобы без боя и даже без усилий захватить Неве-Дкалим, главный опорный пункт в Газе. А после этого силовые структуры, хранящие верность правительству, уже ничего не смогли бы сделать. Слишком открыто, слишком активно армия выражала словом И ДЕЛОМ поддержку протестующим. Слишком мало было тех, кто радовался обещанному разгрому Гуш-Катифа.
Поп Авинер, многим известный в лицо, вышел тогда перед толпой, стал на её пути, начал речь. Выставил себя сторонником (а не противником!) протестующих. Увы, с его репутацией обман удался легко, слишком легко. А после того как толпа вступила с ним в бессмысленный и, главное, неуместный диспут, никому уже не могла прийти здравая и гневная мысль повесить его на ближайшем фонаре, невзирая на былые речевые заслуги: израильская публика вообще незлобива. Момент был утерян.
А победив, Авинер, уже не таясь, примкнул к начальству.
И покатил по новой колее. Прежде он участвовал -- и, кажется, даже числился одним из лидеров -- в мгновенной, короткоживущей партии «За Ямит». Всю жизнь до той поры писал, что главная стратегическая задача страны и главная задача тех, кому страна дороже всего на свете -- укреплять Самарию, Иудею и Газу. Что отдавать землю врагу -- худшее, что может быть сделано. Писал, вот именно. Не более того. Слова стоят дёшево. Особенно слова неискренние…
«Духовенство» вообще в своей массе каста трусливая и продажная, независимо от вероисповедания -- особенно клир, состоящий на прикорме у правительства. А уж на великое исключение из этого правила, протоиерея Аввакума, шустрый, многоликий Авинер и подавно не походил.
Переметнувшись на сторону начальства, благочестивец принялся бубнить «как бы то же самое», но уже другое: что ЙеША это, конечно, очень-очень важно, но ведь есть дела и посрочнее. Что Гуш-Катиф, конечно, надо было бы сохранить, но ведь "дисциплина перво дело"... Что унизить гера, конечно, неправильно, и даже очень, но ведь, к сожалению, он для того и предназначен. Что д-р Гольдштейн, конечно, никаким-таким-сяким убийцей не был, но мы-то ведь наверняка не знаем его собственного мнения по этому вопросу. Что дезертирство это, конечно, нехорошо, но если начальство требует находиться в одном помещении с женщиной, то следует задуматься о (внимание!) возможности избегать службы в такой армии, потому что «нельзя требовать от людей стойкости в заведомо провокационных условиях». (Обратите внимание на увёртливые формулировки.)
Впрочем, в последнем пункте наш Тартюф прав. Известно ведь, что, ежели благочестивого молодого хареди обстоятельства вынудили оказаться в одном помещении с женщиной, ему следует перво-наперво открыть в таком помещении дверь и держать её открытой всё время, пока «заведомо провокационные условия» будут сохраняться, т.е. женщина не будет из того помещения удалена. А в боевой обстановке -- ни открыть люк в БТР'е, ни вытолкать из него шофёршу никак не получится: за такую попытку однополчане могут хорошо приложить эрегированного праведника кулаком по окаянной шее.
Но громче всего и настойчивей всего поп хлопотал по теме своего главного пунктика. Главное в молодёжном движении это что? Правильно, не нарушать заповедь про длину юбок. (Кстати, кто сказал, что это заповедь? кто её читал? кто видел в написанном виде?)
И вообразите, он даже добился регуляционной подвижки на этот счёт: сегодня во всей Франции с его лёгкой руки ни одна девочка не может вступить в еврейскую молодёжную организацию, если кто-то выследил и донёс, что она была замечена в юбке выше щиколотки!
Так что вчерашняя его выходка -- вполне, как говорится, конгруэнтна.
Нет, еврейским аятоллой он, конечно, не станет: для этого он слишком скользкий, слишком вёрткий. Но, боюсь, ещё успеет навредить больше, полной мерой: а именно, вызвать у многих в Израиле и за рубежом малую (или большую) толику омерзения к религии, к которой он когда-то «возвратился».
⁞⁞⁞
Вообще «женская скромность» и соответствующая ей одежда -- излюбленная тема попа, причём тема постоянная, не конъюнктурная. В своё время он даже написал целую к н и г у на тему этой вожделенной скромности, где изучил, разложил и изложил всё, что можно было сказать про длину женских рукавов, про расстояние от земли до нижнего края нижней юбки, про допустимую дистанцию от верхнего края сисек до линии декольте и т.д. … Ну, вы поняли. Был у Мопассана такой коротенький рассказ -- «Прыжок пастуха». Так вот, поп Авинер напоминает кюре из этого рассказа.
И всё же -- не совсем. В отличие от идиота-кюре, он достаточно разноплановая личность (без иронии). Придя (или, как они говорят, «вернувшись») к религии, он бросился бороться за воплощение оной в жизнь с энергичностью неофита, как позже поступил другой бывший француз, мосье Шнеерзон.
Но всё-таки леавдиль. Если у лицемерного «короля-мошиаха» не хватило хотя бы простого любопытства, чтобы хоть раз в жизни посетить неинтересную ему страну, откуда пришла оприходованная им религия (из которой, в свою очередь, вылупилась его успешная коммерческая секта) -- то Шломо Авинер переехал из Лиона в Израиль сразу и навсегда. Причём сделал это не в «наших» благодатных 70-х, 80-х, 90-х и нулевых, а в худощавые и грозные годы Войны на истощение. И участвовал в Шестидневной войне, и говорят, ездил инкогнито с какой-то миссией в Иран. А затем -- опять-таки по контрасту с королём-мошиахом, не сибаритствовал в Краун Хайтс, поёбывая служанок и любопытных старшеклассниц, а поселился в суровом, прекрасном и аскетичном Кешете (это такой религиозный посёлок у нас на Голанах). А потом жил в Хевроне или в Кирьят-Арбе, где был рукоположён в раввины, и позже сменил самого Моше Левингера.
И тем не менее -- дальше всё пошло совсем не так прекрасно. После такого впечатляющего начала его яркой биографической повести хотелось бы закончить её рассказом о том, как он вступил в свои зрелые годы осенённый мудростью, добротой и интеллектуальной честностью. Но увы...
Вместо этого мы видим картину слетевшего с рельсов паровоза, который, кувыркаясь, катится под откос, снося оливковые рощи, ломая дома и давя людей.
Я понятия не имею, какие отношения были у него с шароновским правительством. И тем более не знаю, чтó оно ему пообещало. Уж явно-то не изделие японского автопрома! Но именно оно отрядило его, попа Авинера, с его авторитетом, с его тогда ещё не запятнанной репутацей, на роль чугунного ядра, которое страшным ударом остановило вдохновенный энтузиазм сопротивления «итнаткуту». Тот самый энтузиазм, с которым участники стихийного сопротивления казались на подъёме сил и решимости.
Да вот нет.
Мог ли и впрямь этот энтузиазм остановить ошалевшее начальство?
Я думаю, да. Стрелять в растущую толпу шароновская обслуга не осмелилась бы: личности такого склада, вожделюбивые фанатики, там не водятся. Но это лишь предположение. Чтó было бы в действительности, мы никогда не узнаем. У Шарона могли быть в запасе какие-то другие рогатки. Но тогда -- в те дни и часы! -- казалось очевидным, что -- да, возможность была, и была она на расстоянии вытянутой руки. И что в конечном счёте не хватило лишь маленького усилия, чтобы без боя и даже без усилий захватить Неве-Дкалим, главный опорный пункт в Газе. А после этого силовые структуры, хранящие верность правительству, уже ничего не смогли бы сделать. Слишком открыто, слишком активно армия выражала словом И ДЕЛОМ поддержку протестующим. Слишком мало было тех, кто радовался обещанному разгрому Гуш-Катифа.
Поп Авинер, многим известный в лицо, вышел тогда перед толпой, стал на её пути, начал речь. Выставил себя сторонником (а не противником!) протестующих. Увы, с его репутацией обман удался легко, слишком легко. А после того как толпа вступила с ним в бессмысленный и, главное, неуместный диспут, никому уже не могла прийти здравая и гневная мысль повесить его на ближайшем фонаре, невзирая на былые речевые заслуги: израильская публика вообще незлобива. Момент был утерян.
А победив, Авинер, уже не таясь, примкнул к начальству.
И покатил по новой колее. Прежде он участвовал -- и, кажется, даже числился одним из лидеров -- в мгновенной, короткоживущей партии «За Ямит». Всю жизнь до той поры писал, что главная стратегическая задача страны и главная задача тех, кому страна дороже всего на свете -- укреплять Самарию, Иудею и Газу. Что отдавать землю врагу -- худшее, что может быть сделано. Писал, вот именно. Не более того. Слова стоят дёшево. Особенно слова неискренние…
«Духовенство» вообще в своей массе каста трусливая и продажная, независимо от вероисповедания -- особенно клир, состоящий на прикорме у правительства. А уж на великое исключение из этого правила, протоиерея Аввакума, шустрый, многоликий Авинер и подавно не походил.
Переметнувшись на сторону начальства, благочестивец принялся бубнить «как бы то же самое», но уже другое: что ЙеША это, конечно, очень-очень важно, но ведь есть дела и посрочнее. Что Гуш-Катиф, конечно, надо было бы сохранить, но ведь "дисциплина перво дело"... Что унизить гера, конечно, неправильно, и даже очень, но ведь, к сожалению, он для того и предназначен. Что д-р Гольдштейн, конечно, никаким-таким-сяким убийцей не был, но мы-то ведь наверняка не знаем его собственного мнения по этому вопросу. Что дезертирство это, конечно, нехорошо, но если начальство требует находиться в одном помещении с женщиной, то следует задуматься о (внимание!) возможности избегать службы в такой армии, потому что «нельзя требовать от людей стойкости в заведомо провокационных условиях». (Обратите внимание на увёртливые формулировки.)
Впрочем, в последнем пункте наш Тартюф прав. Известно ведь, что, ежели благочестивого молодого хареди обстоятельства вынудили оказаться в одном помещении с женщиной, ему следует перво-наперво открыть в таком помещении дверь и держать её открытой всё время, пока «заведомо провокационные условия» будут сохраняться, т.е. женщина не будет из того помещения удалена. А в боевой обстановке -- ни открыть люк в БТР'е, ни вытолкать из него шофёршу никак не получится: за такую попытку однополчане могут хорошо приложить эрегированного праведника кулаком по окаянной шее.
Но громче всего и настойчивей всего поп хлопотал по теме своего главного пунктика. Главное в молодёжном движении это что? Правильно, не нарушать заповедь про длину юбок. (Кстати, кто сказал, что это заповедь? кто её читал? кто видел в написанном виде?)
И вообразите, он даже добился регуляционной подвижки на этот счёт: сегодня во всей Франции с его лёгкой руки ни одна девочка не может вступить в еврейскую молодёжную организацию, если кто-то выследил и донёс, что она была замечена в юбке выше щиколотки!
Так что вчерашняя его выходка -- вполне, как говорится, конгруэнтна.
Нет, еврейским аятоллой он, конечно, не станет: для этого он слишком скользкий, слишком вёрткий. Но, боюсь, ещё успеет навредить больше, полной мерой: а именно, вызвать у многих в Израиле и за рубежом малую (или большую) толику омерзения к религии, к которой он когда-то «возвратился».
⁞⁞⁞
